Мануэль Мартинес Форега: Письмо Лоле Валькирии

Двадцать три года прошло, Валькирия. Когда-то я называл тебя так, или Лола, и всегда про себя. Потому что на самом деле, зная тебя, я хотел называть тебя мамá. Именно мамá, не мать (как, я слышал, другие дети моего поколения называли «своих» матерей). И ты говорила мне, что это пришло из французского, что мамá — заимствование из французского. Франция тогда казалась мне очень далекой, хотя ты несколько раз описывала мне Эйфелеву башню и даже показывала фотографии. Я звал тебя Валькирия, или Лола, каждый раз, когда я запирался в своей комнате, если ты настаивала, чтобы мы говорили на немецком или валенсийском; каждое утро, после чашки кофе, горячего и дымящегося (кофе никогда меня не огорчал, и, конечно, только потому, что ты, любительница кофе, всегда готовила ровно столько, сколько нужно для ребенка), незадолго до того, как пойти в школу. Каждое утро я сбегал в свою комнату и запирался там, потому что я не узнавал тебя в этих иностранных языках, меня пугало слышать тебя, когда ты говорила так, это была не ты. Позже я часто думал, каким я был болваном. Но в то время эти языки казались мне чудовищными. Твой испанский, наоборот, был тягучим и гармоничным, полным слов, истинное значение которых открылось мне только по прошествии времени, потому что ты никогда не обращала внимания на мой возраст, когда хотела украсить себя и меня языком. Испанский выходил из твоих уст теплым водным потоком по мягкому склону, лаская и заливая мои уши как бальзам. Он был наполнен поездами, гружеными углем темных глаз, портами, валенсийскими морями, кастильскими фруктовыми садами, войнами, потерями, сломанной любовью, пожарами, полевыми госпиталями, ранеными в битвах солдатами, апельсиновыми деревьями, Сорольей и Бласко Ибаньесом, бараками и паэльями, послами, личностями (такими как доктор Мараньон или Альфредо Худериас), теми временами, которые сейчас от меня далеки и чью географию я открыл для себя после, в школьном атласе. Я никогда не говорил тебе, что искал все те названия, что ты мне перечисляла и что этот пыл сделал из меня эксперта по мировой топонимике.

Я пришел к пониманию твоей трагедии много лет спустя. Война, всегда война. Сначала немецкий консул в Валенсии (Вольфганг Бёлль) был вызван Гитлером в феврале 1936 года и вскоре убит. Вольфганг, чувствуя опасность предстоящего совещания, отправился в свою страну, оставив семью в Валенсии. Его сын, Вольфи, не по годам развитой художник и пианист, стал твоим протеже в доме, где ты работала няней. Я храню акварельный рисунок, сделанный для тебя сыном Вольфганга Бёлля и который ты завещала мне. Я храню его в той же самой рамке; он изображает замок, возможно немецкий, с круглыми  крытыми башнями, квадратным внутренним двором и рвом спереди. Смерть Вольфганга потрясла тебя, мамá, ты всегда мне говорила это, хотя самое страшное было еще впереди. Ты никогда не говорила мне его имени и никогда не говорила почему (я и не спрашивал, вероятно, не желая, чтобы простое упоминание вызвало в тебе невыразимое эхо воспоминаний, настолько же сладких, насколько окутанных трагедией): твой первый муж, капитан Красной Армии Валенсии, умер на фронте в тот же день, что и Лорка, в полуденном пекле 18 августа 1936 года. Ты вышла за него замуж в июне того года. Я видел фотографию, он был в капитанской фуражке с тремя шестиконечными звездами. Одним ударом все твое счастье было отправлено в канаву, мамá, и тогда, более исступленная, чем сама история этой пораженной бунтами и восстаниями страны, ты тоже ушла на фронт, сквозь пули, авиационные бомбы и гранаты, в качестве полевой медсестры. Сколько чужой крови на твоих руках, мамá? Часть ее от живых, гораздо больше — от мертвых, от тех, кто так и не понял, что же именно с ними произошло: со мной, с ним, с остальными; что он сделал пуле или шрапнели, засевшей у него в легких, желудке, глотке… От уже потерявших голос изувеченных, застывших в ужасе, полностью ослепших, поглощенных внезапно пропавшим светом, упрямых в своем тщетном поиске. Так ты рассказывала мне об ужасах военного фронта. Когда все кончилось, мамá, у тебя все еще осталось время, чтобы спасти несколько книг из республиканской библиотеки Патерны. Я начал читать их без указания, но да, с твоего разрешения. Сейчас я снова вспоминаю это (что вспоминал уже не раз…) и рассказываю тебе здесь, в этих стихах:

Республиканская библиотека

В тех книгах не было меня
В них была только ты, хранитель огня,
Огнестойкая медсестра, что грудью шла
На огнеметы генерала
Бригады призраков.
Потом в этих страницах был только я
С расколотой печатью поражения.
Ты была для меня тобой; ты спасла Имама,
Женщин в Заточении, Сапфо, Манона Леско,
Красное и Черное, Осаду Майнца,
Отверженных, Оливера Твиста, Общественный Договор,
Рынок, Несчастье Ботинок,
Марианелу, Клеопатру Перес,
Моряка на Суше,
Для него еще не рожденная.

 

Мануэль Мартинес Фарега

Мануэль Мартинес Фарега родился в 1952 году в Молина-де-Арагон, Гвадалахара, Испания. Поэт, эссеист и переводчик, автор тридцати произведений. Является лауретом двух поэтических призов Национального Исследовательского Совета (1987) и награды Мигеля Лабордеты Правительства Арагона. Ему также присуждена Европейская награда Ролана Барта за переводы в 2002 году.

Submit your comment

Please enter your name

Your name is required

Please enter a valid email address

An email address is required

Please enter your message

Report from the Besieged City/Informe sobre la ciudad sitiada/گزارش شهر محصور/ Správa z obliehaného mesta © 2017 All Rights Reserved